Владимир Трифонов - Кронштадт - Таллин - Ленинград (Война на Балтике в июле 1941 - августе 1942 годов)

6 августа. Среда.

В три часа ночи перешли в Кронштадт, сутки простояли поочередно на всех рейдах. 31 июля к нам прибыло "пополнение" - краснофлотец Афонин Николай. Теперь нас в кубрике 5 человек.

7 августа. Четверг. Кронштадт - Таллин.

В час ночи за БТЩ пошли в Таллин. Этот переход запомнился штормовой погодой. Северо-западный ветер гнал волну баллов в 5-6, которая раскачивала судно и с борта на борт, и продольно. На мостике качка ощущалась значительно сильнее, чем на палубе. Сначала мне было интересно это качание, но постепенно тошнота все сильнее и сильнее подступала к горлу. И вдруг содержимое желудка вырвалось наружу. Успел перекинуться через ограждение мостика и направить остатки ужина за борт. Удачно, что судно в этот момент накренилось на правый борт, и я не запачкал палубу. Конечно, на мостике видели мои страдания и капитан-лейтенант участливо спросил: "Что сигнальщик, укачивает?" "Да, немного. Отвык от качки", - отвечаю. "Если остались мятные конфеты, то попробуйте сосать. Помогает", - советует он. Скатываюсь с мостика, бегу в кубрик, по дороге забегаю в гальюн, где еще раз освобождаю желудок. Взяв горсть конфет с мордашкой, у которой волосы дыбом, возвращаюсь на мостик с конфетой за щекой. Вроде бы полегчало.

8 августа. Пятница. Таллин. Мы вооружаемся.

При подходе к Таллину ветер стих, волны уменьшились, качка почти прекратилась. А за бонами, в бухте было совсем тихо. БТЩ пошел в Минную гавань, а мы, с часу ночи до 9 утра стояли на якоре, на рейде, а затем, как обычно, пошли в Купеческую.

Встали не у стенки напротив складов, где обычно, т.к. там стояли и грузились какие-то транспорты, а у северного защитного мола, т.е. ближе к северному выходу из гавани. Погрузили еще тонн 400 угля и пресную воду. Обычно пресную воду мы брали на ходу в морском канале между Кронштадтом и Ленинградом. Капитан внимательно смотрел на берег в районе Петергофа и в определенный момент махал рукой и кричал "Донка!" механику, который стоял на палубе и передавал команду куда-то в машинное отделение. На этом участке судно шло на малом ходу, и минут через 15-20 забор воды прекращался. Я не спрашивал, почему именно на этом участке производят забор пресной воды. По идее, чем ближе к Ленинграду, тем меньше примесей воды из залива к речной невской воде. Неужели небольшие речушки, впадающие в залив в районе Петергофа и Стрельны, значительно улучшают качество воды даже в 4-5 километрах от берега, где проходит морской канал?

Дня через 2-3 капитан-лейтенант велел мне, Жентычко и Афонину следовать с ним в город. Где-то в центральной части города, улицу и место совершенно не запомнил, зашли с ним в какой-то старинный дом на второй этаж и получили задание: вытащить на улицу кое-какую мебель. Оказывается, в этой квартире жила семья нашего коменданта, но она недавно поездом переехала в Питер, и теперь надо перевезти туда кое-что из мебели. Вскоре подошла небольшая грузовая машина, в которую мы погрузили мебель, и поехали в порт. Сгрузили мебель на стенку, отпустили машину, а потом краном все опустили в носовой трюм.

Через несколько дней на стенке около судна с грузовых машин сгрузили несколько стальных листов толщиной миллиметров 10, размером примерно 2x3 метра, несколько десятков дюймовых досок и большую кучу песку. Оказывается, по приказанию штаба флота торговые и вспомогательные суда должны оборудовать защиту рулевых рубок и мостиков от пулевых обстрелов с самолетов. Мы решили попробовать: поставили вертикально один стальной лист и доску и с расстояния метров 50-60 сделали несколько выстрелов из винтовки. Доску, конечно, насквозь, а на листе только вмятины. Правда, на самолетах крупнокалиберные пулеметы, но и защита рубки должна быть более солидной. У нас решили защитить только рулевую рубку, где обычно находится также штурман и, в случае необходимости, могут заскочить все, кто находится на мостике. Вокруг рубки из досок соорудили короб и в образовавшееся пространство между досками и обшивкой рубки (сантиметров 10-15) засыпали песок. Снаружи доски обшили стальными листами. Также обшили и крышу рубки. Теперь в рубке стало как-то уютнее. А мостик решили не защищать. В теплое время все руководство осуществляется с верхнего мостика, на котором только легкая защита от ветра и дождя в застекленных будочках-беседках на крыльях мостика. В холодную и зимнюю погоду управление осуществляется с застекленного нижнего мостика. Но до зимы еще далеко. И может, к зиме война кончится.

Под Таллином пока все тихо. Ночью, правда, иногда слышны отдельные винтовочные и револьверные выстрелы. То ли патрули в кого-то стреляют, то ли в патрулей. У капитана семья где-то в районе Копли, и он попеременно со старпомом уходит на сутки домой. У него, кажется, только одна дочь лет 17-ти, т.е. мне ровесница.

Числа 12-го августа ночью вышли на рейд и встали на якорь. Наверное, наше место кому-нибудь понадобилось. На следующий день утром вернулись в Купеческую гавань и встали опять у северного мола, т.к. все причалы у стенок были заняты транспортами. Снова бункеровка. Взяли тонн 600, "под завязку".

Через несколько дней подошла грузовая машина, в кузове которой стояло 45-мм орудие. Его подняли на палубу, и прибывшие с машиной рабочие спросили у капитан-лейтенанта, где устанавливать орудие?

Очевидно, капитан-лейтенант был в курсе нашего вооружения и место для установки первого орудия уже выбрал, т.к. сразу же указал: на левом борту метрах в четырех за краном. Рабочие быстро установили орудие и уехали. Очевидно, установка орудий для них привычное занятие. А где же снаряды и прицел", - спросил я у капитан-лейтенанта. "Будут и снаряды и прицел", ответил он.

Кроме вахтенного у трапа, вся наша комендантская команда и несколько матросов столпились около своего теперь орудия. Не все же так близко видели настоящее орудие. А теперь его можно было и "пощупать". Но никто не решался. Хотя оно и было небольших размеров, но будто бы с потопленной нашей подводной лодки, значит, побывало в бою и тем самым невольно вызывало к себе уважение. Комендоров среди нас, кроме капитан-лейтенанта, не было. Из его рассказов на мостике капитану о своей службе я слышал, что еще в двадцатых годах он кончал какие-то артиллерийские классы и курсы, был артиллеристом на "Авроре" и на каком-то эсминце. Но и он, похоже, с таким мелким калибром не имел дела. Не помню, кто первым решился подойти к орудию и показать свои познания в артиллерии - потянул на себя рукоять замка. Замок пошел вниз, открылся. А вот как его теперь закрыть - никто не знал. За какие только рукояти и ручки не дергали - ничего не получалось. Тогда я скромненько подошел, придерживая правой рукой рукоять замка, растопыренными средним и указательным пальцами левой руки утопил лапки экстрактора и мягко отпустил рукоять замка. Замок закрылся. Затем, уже "сверх программы", встал на место наводчика и, работая одновременно валиками горизонтальной и вертикальной наводки, лихо стал наводить ствол то на горизонтальные, то на воздушные цели. "Во, сигнальщик дает!", - вырвалось у Кожина. А я подумал, что честная отработка наказаний - нарядов в военно-морской спецшколе пошла на пользу. Увидев мои практические познания в артиллерии, капитан-лейтенант заявил, что теперь я буду ответственным за орудие и его наводчиком.